шаги к экологии разума

ПЕРЕВОДЯ БЕЙТСОНА

Грегори Бейтсон (1904—1980) — выдающийся англо-американский философ, этнограф и этолог. Вот что пишет о нем Фритьоф Капра в книге «Уроки Мудрости» (Москва; Киев, 1996), в которой Бейтсону посвящена отдельная глава, наряду с такими людьми, как Вернер Гейзенберг, Кришнамурти, Станислав Гроф, Ричард Лэйнг:

Будущие историки сочтут Грегори Бейтсона одним из наиболее влиятельных мыслителей нашего времени. Уникальность его мышления связана с широтой и обобщенностью. Во времена, характеризующиеся разделением и сверхспециализацией, Бейтсон противопоставил основным предпосылкам и методам различных наук поиск паттернов, лежащих за паттернами, и процессов, лежащих в основе структур. Он заявил, что отношения должны стать основой всех определений; его основная цель состояла в обнаружении принципов организации во всех явлениях, которые он наблюдал, «связующего паттерна», как он называл это.

Нам кажется, что русскому читателю также будет интересно узнать, что отец Грегори Бейтсона, крупнейший английский генетик Уильям Бейтсон, был личным другом Николая Вавилова.

Свою научную деятельность Грегори Бейтсон начал в 20-х годах в качестве этнографа, изучая культуры племен Новой Гвинеи и балийцев в Индонезии. Результаты этих исследований отражены в его монографии «Naven: Survey of Problems Suggested by a Composite Picture of the Culture of a New Guinea Tribe Drawn from Three Points of View» (Cambridge, 1936), а также в книге «Balines Character: A Photographic Analysis» (N.Y., 1942), написанной в соавторстве с его первой женой Маргарет Мид. Он внес значительный вклад в развитие методов этнографических исследований, широко использовав фото- и кинорегистрацию материала для анализа экспрессивного поведения.

В 40-е годы Бейтсон тесно сотрудничает с Норбертом Винером, активно участвуя в первых конференциях по кибернетике, регулярно организуемых Фондом Джосайи Мейси. Бейтсон одним из первых пытался применить системный подход для осмысления фундаментальных методологических проблем как естественных, так и общественных наук. В 1948 году начинается совместная работа Бейтсона с американским психиатром Юргеном Рушем в его клинике. В 1951 году публикуется их совместная монография «Communication: The Social Matrix of Psychiatry» (N.Y., 1951), в которой была предпринята попытка рассмотреть психические заболевания как особые формы нарушения коммуникации.

В 50-е годы Бейтсон руководит знаменитым исследовательским проектом, проводившимся в госпитале при Управлении по делам ветеранов (Пало-Альто, Калифорния), в который также входили Дон Д.Джексон, Джей Хейли, Джон Х.Уикленд и Уильям Ф.Фрай. Проект касался исследования парадоксов патологической коммуникации при шизофрении и привел к открытию концепции «double bind».

Идеи Бейтсона сыграли огромную роль в зарождении радикально новой формы психотерапии — системной семейной терапии. Именно благодаря Бейтсону в психиатрии и психотерапии стал использоваться совершенно особый способ «эпистемологической пунктуации» клинической и психотерапевтической реальности — системная методология, опирающаяся на такие понятия, как «саморегуляция» и «нелинейная циркулярная причинность». В результате в качестве «пациента» для семейного терапевта стал выступать не индивид, демонстрирующий те или иные нарушения, а вся его семья. Психопатологическая симптоматика стала рассматриваться как функция сети внутрисемейной коммуникации.

Хотя Бейтсон сам почти не занимался психотерапией, его считают своим учителем основатели таких психотерапевтических подходов, как
• краткосрочная психотерапия школы Пало-Альто (Д.Джексон, П.Вацлавик, Дж.Уикленд и др.);
• стратегическая психотерапия (Дж. Хейли);
• миланская школа системной семейной терапии (М.С.Палаццоли, Л.Боскола, Г.Чеччин и др.);
• «анти-психиатрия» (Р.Д.Лэинг);
• нейролингвистическое программирование (Р.Бандлер, (Дж.Гриндер, Р.Дилтс и др.).

В последние десятилетия жизни, опираясь на свои энциклопедические знания, Бейтсон разрабатывал науку о живом, принципиально переосмысливая традиционные научные представления о разуме и материи. Он доказывал, что «разум» имманентен всему живому, образуя неразрывное единство с неживой природой.

Этой теме посвящены его главные работы :
• «Steps to an Ecology of Mind: collected essays in anthropology, psychiatry, evolution, and epistemology». San Francisco: Chandler Publishing Co., 1972;
• «Mind and Nature: A Necessary Unity». N.Y.: Dutton, 1979; • «Angels Fear: Towards an Epistemology of the Sacred». N.Y.: Macmillan, 1987 (в соавторстве со своей дочерью Мэри Кэтрин Бейтсон /Mary Catherine Bateson/);
• «A Sacred Unity: Further Steps to an Ecology of Mind». N.Y.: Cornelia & Michael Bessie Book, 1991 (посмертное издание, подготовленное к печати Родни Дональд-соном /Rodney E.Donaldson/).

К сожалению, работы Бейтсона недостаточно хорошо известны в России. Мы предлагаем вниманию читателей подборку текстов из книги «Steps to an Ecology of Mind». Эта книга — систематизированный сборник статей Бейтсона, опубликованных в различной научной периодике в 1935-1971 гг.

При подготовке перевода к публикации мы столкнулись с рядом трудностей. В частности, перевод на русский язык термина «double bind» представляется достаточно сложной задачей, поскольку семантическая структура русского языка не позволяет сохранить всю смысловую многозначность этого английского выражения, возникающую из соединения прилагательного «double» и существительного «bind».

В отечественной литературе сложилась некоторая традиция перевода этого термина как «двойная связь» (см., например, А.М.Руткевич. От Фрейда к Хайдеггеру. М., 1985, с. 132). Однако существуют и такие варианты, как «двойной сигнал», «двойная команда», «двойной приказ», «двойной узел», «двойной зажим», «двойной капкан» и т.д. Не ставя под сомнение ни один из вариантов, мы хотим ввиду принципиальной важности данного термина наметить границы смыслового спектра, который этот оборот имеет в английском языке.

Глагол «to bind» обычно переводится как «скреплять, обязывать». Словарь COLLINS дает следующий список синонимов:
bind (v)

  1. compel — принуждать, подчинять;
  2. confine — ограничивать, держать в пределах;
  3. detain — задерживать, замедлять;
  4. engage — обязывать, связывать;
  5. fasten — прикреплять, привязывать;
  6. oblige — обязывать, заставлять;
  7. restrict — ограничивать;
  8. secure — гарантировать, ограничивать;
  9. tie — стеснять, связывать, обязывать;
  10. wrap — обертывать, укутывать.

В английском языке есть идиоматические выражения «to get into a bind» или «to be in a bind», что означает «попасть в безвыходную ситуацию, попасть в переплет». Из ходового английского юридического оборота «the agreement is binding upon both parties» («соглашение обязательно к исполнению обеими сторонами») ясно видны такие свойства «bind», как императивность, вчинение и вменение. Также отчетливо видна имплицированная возможность применения санкций в случае неисполнения данного вменения.

Прилагательное «double» кроме ряда значений, связанных с удвоением в смысле физического удваивания, сдваивания и арифметического умножения на два, имеет активную смысловую ветвь, связанную с обманом и нечестностью. COLLINS дает в этом отношении следующие синонимы: double (adj)

  1. deceitful — лживый;
  2. dishonest — нечестный, недобросовестный;
  3. false — ложный;
  4. insincere — неискренний;
  5. knavish — жульнический, плутовской;
  6. perfidious — предательский, вероломный;
  7. treacherous — вероломный, коварный;
  8. vacillating — нерешительный, непостоянный.

Этой смысловой ветви отвечают следующие выражения и обороты:

  1. doubling — уловка, увертка, уклончивость;
  2. double-dealer — двурушник, обманщик;
  3. double-faced — двуличный;
  4. double-tongued — лживый, неискренний ;
  5. double-cross (v) — обмануть, провести, «кинуть»;
  6. double-think — знаменитое оруэлловское «двоемыслие».

Очевидно, что при переводе double bind оборотом типа «двойной сигнал» этот ряд смыслов полностью утрачивается. Сами по себе выражения «двойной сигнал» или «двойная связь» по-русски звучат достаточно этически нейтрально и не порождают ассоциаций с чем-то ложным, обманным, мошенническим, коварным, злонамеренным, циничным и даже, возможно, криминальным. Между тем, Бейтсон прямо определяет индивидуума, находящегося в ситуации double bind, как «жертву».

Учитывая все сказанное выше, можно было бы предложить следующее описание ситуации double bind: double bind — это недобросовестно (а возможно, и злонамеренно) вмененная двоякого рода обязанность, которая содержит внутреннее противоречие и никоим образом не может быть исполнена в принципе, что совершенно не освобождает жертву этого вменения от наказания за его «неисполнение». Классический пример — знаменитое требование: «Приказываю тебе не исполнять моих приказов». В известном смысле double bind можно рассматривать как вид жестокой шутки. Положение довершается тем, что в силу специфики ситуации жертва не только лишена возможности защищать себя, взывая к логике или справедливости, но даже вообще как бы то ни было указывать на само существование ситуации double bind, поскольку такое указание было бы равносильно обвинению противоположной стороны в нечестности и означало бы вступление в прямую конфронтацию, несовместимую с драгоценной иллюзией «любви», «братства» или «соборности».

Увы, ценой сохранения иллюзий часто становится гибель рассудка. Приходится только удивляться, что многим такая цена отнюдь не кажется чрезмерной.

Думаем, что именно здесь и проходит грань между «двойным сигналом» и double bind. Для того чтобы «двойной сигнал» превратился во вменяющий double bind, этот сигнал должен быть получен от инстанции, за которой его получатель признает право «вменять» и чьи вменения считаются обязательными к исполнению и обсуждению не подлежат. Коммуникация такого рода предполагает не только специфические нарушения в сфере формальной логики, но и асимметричное распределение власти в коммуникативном контексте. Это остается верным и для случая «терапевтического double bind», поскольку за терапевтом некоторые возможности такого рода, очевидно, предполагаются.

Нужно сказать, что по мере расширения и углубления исследований сферы коммуникаций людей, неантропоидных млекопитающих и прочих организмов и выхода этих исследований за первоначальные рамки чисто психиатрических феноменов, во взглядах Бейтсона и его ближайших сотрудников на проблему double bind наметилась тенденция к снижению, если можно так выразиться, межличностного драматизма и принятию более формальной и беспристрастной позиции. Можно привести цитату из заключительного параграфа статьи Бейтсона, Джексона, Хейли и Уикленда (Bateson, Jackson, Haley, Weakland, 1968), в которой подводятся итоги совместной работы:

Исследовательский проект прекратил свое существование в 1962 году после десяти лет совместной работы. Суммарная формулировка общего мнения группы касательно double bind к моменту прекращения проекта включала следующие пункты:

(1) Double bind есть класс последовательностей, возникающих, когда феномены исследуются с точки зрения концепции уровней коммуникации;

(2) При шизофрении double bind есть необходимое, но не достаточное условие для объяснения этиологии и, напротив, есть неизбежный побочный продукт шизофренической коммуникации;

(3) Для этого типа анализа эмпирические исследования и теоретические описания индивидуумов и семей должны акцентировать скорее наблюдаемую коммуникацию, поведение и контексты отношений, нежели фокусироваться на перцепции аффективных состояний индивидуумов;

(4) Самым полезным способом формулировки описания double bind является не терминология связывателя (binder) и жертвы, а терминология описания людей, захваченных системой поведения, продуцирующей конфликтующие описания отношений и вытекающее из этого субъективное страдание. В своих попытках работать со сложностями многоуровневых паттернов в человеческих коммуникативных системах исследовательская группа предпочитает акцент на циркулярных системах межличностных отношений, нежели более традиционный акцент на поведении отдельных индивидуумов либо на единичных последовательностях взаимодействия.

Тем не менее в статье 1960 года «Групповая динамика шизофрении» (см. в этой книге) Бейтсон все еще описывает double-binding как вид нечестной борьбы, а в статье 1969 года говорит о крайней болезненности и потенциальной па-тогенности пребывания в ситуациях односторонне навязанного double bind, хотя субъектами таких ситуаций в этой статье являются не люди, а дельфины.

Приняв во внимание все вышеприведенные соображения, переводчики сошлись во мнении, что на данный момент наиболее приемлемым русским оборотом для «double bind» является вариант «двойное послание». Этот вариант, с одной стороны, несет определенные коммуникативные коннотации, а с другой — видится как разумный компромисс между чрезмерной страдательностью «зажима» и «капкана» и полной абстрактностью «сигнала».

Хотя вполне возможно, что через некоторое время русский язык ассимилирует этого «пришельца», и сочетание «дабл-байнд» будет не более затруднительным для русского языка и уха, чем уже вполне обрусевшие «гештальт», «паттерн», «интерфейс» или «виртуальный веб-сайт на сервере провайдера».

Д.Я. Федотов,
М.П. Папуш

Вернуться к оглавлению книги

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *