Архив рубрики: Эпистемология

Грегори Бейтсон, великий и ужасный

Бейтсон о чувствах: выдержки и фрагменты

…»У сердца есть собственные рассуждения, о которых рассудок не имеет никакого понятия». Для англосаксов довольно обычно думать о «рассуждениях» сердца (или бессознательного) как о рудиментарных силах, импульсах или влечениях (Фрейд называл это Trieben). Для француза Паскаля все обстояло по-другому и он, без сомнения, думал о «рассуждениях сердца» как о совокупности вычислений (логике), столь же точных и сложных, как и рассуждения сознания.
(Я заметил, что антропологи-англичане иногда именно по этой причине неправильно понимают Клода Леви-Стросса. Они говорят, что он слишком акцентирует интеллект и игнорирует «чувства». На самом деле он полагает, что «сердце» имеет точные алгоритмы.)…


….»Отношения», однако, сфокусированы несколько уже простого указания на то, что материал первичного процесса метафоричен и не идентифицирует специфических relata. Предмет сновидения и других материалов первичного процесса — это фактически отношения в более узком смысле — между «Я» и другими лицами или между «Я» и окружающей средой.
Англичанам, которых не греет идея, что чувства и эмоции суть внешние знаки точных и сложных алгоритмов, обычно приходится объяснять, что эти отношения (между «Я» и другими, между «Я» и окружающей средой) фактически являются предметом так называемых «чувств» — любви, ненависти, страха, уверенности, тревоги, враждебности и т.д. Очень жаль, что эти абстракции, ссылающиеся на паттерны отношений, получили имена, которые обычно используются способом, предполагающим, что «чувства» характеризуются скорее количеством, чем точным паттерном. Это — один из бессмысленных вкладов психологии в искаженную эпистемологию.
Как бы то ни было, для наших нынешних целей важно отметить, что описанные выше характеристики первичного процесса суть неизбежные характеристики любой системы коммуникации между организмами, которым приходится использовать только иконическую коммуникацию. Те же ограничения характерны для художника, для сновидящего, для млекопитающего и птицы. (Коммуникация насекомых — это, возможно, нечто другое.)….


….Алкоголики являются философами в том универсальном смысле, в каком все люди (а также все млекопитающие) управляются в высшей степени абстрактными принципами, которых они либо не осознают, либо же не отдают себе отчета в том, что принципы, управляющие их восприятием и действиями, являются философскими. Расхожее ошибочное название для таких принципов — «чувства» (Bateson, 1963).
Эта ошибка естественно вытекает из англо-саксонской эпистемологической тенденции материализовать либо относить к телу все периферические для сознания ментальные феномены. Без сомнения, эта ошибка подкрепляется тем фактом, что осуществление и/или фрустрация этих принципов часто сопровождается висцеральными и прочими телесными ощущениями. Тем не менее, я полагаю, что Паскаль был прав, когда сказал: «У сердца есть свои резоны, о которых рассудок ничего не знает»…


…сообщение «давайте сыграем в шахматы» не является шахматным ходом. Это есть сообщение на более абстрактном языке, нежели язык игры на доске. Сообщение «давайте заключим мир на таких и таких условиях» не принадлежит той же этической системе, что и военные хитрости в бою. Говорят, что в любви и на войне честно все, и это может быть верно внутри любви и войны, но этика становится несколько другой, когда речь заходит о том, что вне или по поводу любви и войны. Люди веками чувствовали, что предательство при перемирии или переговорах хуже, чем хитрости в бою. Сегодня этот этический принцип получает строгую научную и теоретическую поддержку. Теперь к этике можно применять формализм, строгость, логику и математику. Теперь она стоит на другом основании, нежели просто заклинания и проповеди. Нам не нужно ориентироваться на чувства, иногда мы можем знать, что правильно, а что нет….
(здесь автор интересно противоречит сам себе)))


…Как кажется, мы связываем чувства не только с вычислениями сердца, но также и с вычислениями внешних контуров разума. Мы осознаем «красоту» или «уродство» тогда, когда различаем во внешнем мире действие креатуры. «Дикий шиповнику реки» прекрасен потому, что нам ясно, что комбинация различий, составляющая его облик, могла быть достигнута только благодаря обработке информации, т.е. благодаря мысли. Мы узнаём другой разум внутри нашего собственного внешнего разума.
И наконец, есть смерть. Вполне понятно, что в цивилизации, отделяющей разум от тела, мы должны либо попытаться забыть смерть, либо создать мифологию о выживании трансцендентного разума. Но если разум имманентен не только тем контурам информации, которые расположены внутри тела, но также и внешним контурам, смерть приобретает новый аспект. Тот индивидуальный узел контуров, который я называю своим «Я», теряет свою исключительную драгоценность, поскольку этот узел есть только часть большего разума.
Те идеи, из которых, как кажется, я состою, могут стать также имманентны вам. Они могут выжить… если они истинны…


(Экология разума)